Посему заводской кадровик самолично пожал Хрипунову-старшему костистую лапу, заверил насчет общежития и предложил немедленно, прямо не сходя с этого места, вступить в КПСС. Для начала, знамо дело, кандидатом. Потому как пролетариат является идейной направляющей…

Сортир в общаге есть? — грубо перебил Хрипунов-старший.

— Чего? — поперхнулся кадровик, мигом утратив номенклатурный лоск и превратившись в обычного полудеревенского мужика в дурацком галстуке на перекрученной потной резинке — лопоухого, тощего и совершенно очевидно неграмотного. — Какой сортир?

— Теплый. Я в холодную сральню ходить не буду, — стоял на своем Хрипунов-старший, старательно стискивая зубы, чтобы на скулах появились желваки — мужественные, как у старшины роты товарища Сергеенко, который за три армейских года исчерпывающе объяснил вверенному ему составу, что это такое — родину любить.

В общежитии созданы все необходимые условия… — кадровик, тряхнув головой, как после хорошего прямого в челюсть, пришел в себя и попытался установить патефонную иглу на ту же привычную пластинку.

Ясно — отрезал старший Хрипунов. — А жилье когда отдельное дадут? Ну, квартиру?

Да ты женись сперва, сосок свинячий! — не выдержал, наконец, кадровик, и шея его медленно налилась углекислой кровью. — Ты смотри, права тут еще качает, говна кусок! Да мы за вас в войну…Да я таких на фронте…

— Жениться надо — женюсь. А войной вы меня не пугайте, у нас мир давно. Во всем мире. Нам так замполит в армии говорил. Между прочим — майор, — негромко, но грубо перебил Хрипунов-старший, который песню про фронт, говно и победу знал наизусть с тысяча девятьсот сорок шестого года. С восьми своих годочков то бишь. Уж наслушался от родного папаньки, слава Богу.